<<
>>

Теория правонарушения в трудах представителей отечественной юриспруденции XIX века (А.П. Куницын, Н.М. Коркунов, В.С. Соловьев)

Конец XVIII века в истории российского государства был ознаменован четким осознанием социумом наличия конфликта между действующим уголовным законодательством и передовым общественным сознанием.

Наиболее известные мыслители того периода проявляли большой интерес к работам отечественных и западноевропейских юристов, осуществлялись переводы на русский язык произведений И. Бентама, Ш.Л. Монтескье, Ч.Беккариа и др. Все эти обстоятельства свидетельствуют о широком распространении интереса к юридическим проблемам в России. Исключительная насыщенность историческими и общественно­политическими событиями настоятельно требует мысленно разделить этот хронологический период на два этапа - первую и вторую половины. По

мнению исследователей, первая половина XIX столетия стала переломным периодом в развитии отечественной юриспруденции. Этот вывод продиктован тем, что именно в это время в нашей стране завершился процесс формирования российского правоведения, начавшийся с середины XVIII века[68]. В рамках этого хронологического периода целесообразно будет обратиться к идеям выдающегося русского юриста, профессора Александра Петровича Куницына (1783 - 1840). Прежде чем говорить о его воззрениях на правонарушение, необходимо в общем виде понять его взгляды на право.

Научным базисом объяснения процесса образования права выдающийся российский правовед избрал проверенную гипотезу естественного состояния, что вполне соответствовало его идеологической ориентации. По его мнению, первоначально люди скитались по лесам, получая пропитание благодаря рыбной и звериной ловле. В этом состоянии им нужно было только сберегать собственное бытие, и они даже не помышляли о гражданском обществе. Мало-помалу люди начинают приобретать постоянную собственность, что порождает стремление ее сохранять и приумножать. Однако сделать это в одиночку невозможно и люди начинают объединяться в семьи.

В результате этого возникает пастушеское общество, которое создается в целях обеспечения безопасности личных и вещных прав[69]. Таким образом, возникновение права объясняется реалиями бытия общества, которые определяются действием объективных процессов жизни людей. Поэтому следует согласиться с Б.С. Ошеровичем, который отрицает субъективистское понимание права А.П. Куницыным[70]. Необходимо также отметить взаимосвязь права со свободой.

Исследователи государственно-правовых воззрений А.П. Куницына акцентируют внимание на том, что в его концепции именно свобода

рассматривается как необходимое условие существования права[71]. По мнению апологета теории естественного права, человек является свободным лишь в том случае, если он имеет возможность управлять своим поведением независимо от внешних впечатлений. Человек, ведомый страстями вопреки воле разума, представляется ему рабом этих страстей[72]. Как мы видим, наличие или отсутствие состояния свободы напрямую определяют наличие или отсутствие правового статуса личности. Рассуждая о праве в целом, ученый подходит к его видам, среди которых особенно отмечает права человека - феномен, имеющий колоссальное значение по сей день.

Исследуя этот универсальный правовой институт, А.П. Куницын дифференцировал права человека на врожденные или первоначальные и производные. Важнейшим первоначальным правом он считал право человека на самого себя, т.е. нравственная возможность располагать самим собой или собственным лицом. В контексте этого важнейшего врожденного права особо выделяется право совершать деяния и оставлять их по собственному произволу и усмотрению[73]. Создание препятствий при осуществлении этого права, по его мнению, нарушило бы свободу индивида. Возможность свободно производить деяния проявляется уже на подсознательном уровне индивида. Историк мысли был убежден, что чувственная природа человека проявляется в том, что он стремится совершать добрые поступки, и не приемлет всего того, что находит злым.

Этому закону подлежат все желания, равно как и предпочтение большего добра меньшему и меньшего зла большему[74]. Вместе с тем для выдающегося представителя естественно­правовой теории было очевидно, что человек может заблуждаться и почитать истинное добро ложным и ложное истинным. Анализируя вышеуказанные постулаты, можно сделать вывод, что первое ограничение права производить

деяния коренится в самой природе человека, которому свойственно соизмерять свою деятельность с требованиями добра.

Второе ограничение ученый выводит из факта нахождения индивида в той или иной общности людей. По его мнению, человек, находясь в уединенном состоянии, руководствуется одной только естественной свободой, т.е. совершает лишь те поступки, которые доставляют ему удовольствие. В состоянии же общежития с подобными себе существами он может совершать только то, что не причиняет вреда другим, так как если бы он в своих целях стал нарушать права других людей, то подал бы им повод поступить с ним таким же образом[75]. Следовательно, нахождение человека в общности себе подобных вынуждает его приспосабливать свои деяния к интересам социума в целях соблюдения прав окружающих. Общепризнанно, что наша свобода заканчивается там, где начинается право другого человека. Это умозаключение на сегодняшний день приобрело аксиоматический характер. Таким образом, мыслитель пришел к выводу, что свобода человека ограничивается свободой других людей, количеством принадлежащих ему прав, а также физическими и нравственными силами, необходимыми для реализации права[76]. Вместе с тем он не абсолютизирует эти ограничения и не считает их панацеей от всех общественных бед, что исключало бы возможность их несоблюдения.

Выдающийся правовед полагал, что действия человека, направленные на окружающих диктуются доброжелательными или недоброжелательными мотивами или же вовсе не предполагают ни то ни другого обоснования[77]. Можно предположить, что речь здесь идет о прообразе различных форм проявления правомерного и противоправного поведения.

Применительно к последнему ученый сформулировал ряд выводов, которые в дальнейшем

нашли свое подтверждение, как в общетеоретических, так и в отраслевых исследованиях.

А.П. Куницын рассматривал деяния, соответствующие закону как правые, а несоответствующие - неправыми. Всякое деяние не соответствует закону, если им нарушаются права других. Нарушение права исследователь усматривал в случаях, когда кто-либо противозаконным образом воспрепятствует его осуществлению или вовсе сделает его невозможным. Произвольное нарушение чужого права он именовал обидою[78]. Слово обида в его доктрине понимается как зло, причиненное разумному существу от другого, ему подобного. Использование ученым термина «обида» на первый взгляд адресует к праву Древней Руси, в рамках которого в феномене противоправного деяния преобладали частноправовые начала, что и обусловило устойчивое применение этого термина. Однако апологет теории

естественного права, ссылаясь на некоторые нормы Русской Правды, лишь

79

вскользь упоминает о существовавшей в нашем праве традиции самосуда[79]. Его внимание в этом вопросе было уделено древнему судопроизводству, т.е. сугубо процессуальным аспектам.

Анализируя эту точку зрения, можно отметить, что историк права в качестве признаков правонарушения выделял противоправность (несоответствие закону) и вину (произвольное нарушение права). Признак деяния, т.е. действие или бездействие однозначно вывести из приведенной цитаты нельзя. Однако, выделяя отличия права от нравственности, он в частности отмечал, что право регулируете наше внешнее поведение и требует его соответствия своим предписаниям. Нравственность же возникает внутри нас и требует, чтобы наши помыслы соответствовали ее предписаниям[80]. Выдающийся правовед пришел к выводу, что внутренними действиями по

существу своему невозможно нарушить права других людей. Сюда он относил способность мыслить и желать. Внешние же действия могут противоречить правам других людей по своей природе или же по стечению обстоятельств[81].

Таким образом, можно уверенно утверждать, что признак деяния в его доктрине, по крайней мере, подразумевался в качестве неотъемлемого атрибута правонарушения.

Чтобы лучше понять степень разработанности взглядов А.П. Куницына необходимо их сопоставить с идеями его современников - представителей науки уголовного права, которые всегда задавали тон исследований противоправных деяний. О. Горегляд в первом учебнике по уголовному праву под преступлением понимал противозаконное, умышленное и притом вредное государству или частным людям деяние[82]. Как мы видим, в этом подходе нашли свое отражение признаки противоправности, вины и вреда. Кроме того, прослеживается прообраз объекта преступного деяния - публичные и частные интересы. В первой половине XIX века было сформулировано и более широкое понимание понятия преступления.

Г. Солнцев полагал, что речь идет о внешнем, свободном, запрещенном позитивными законами деянии, посредственно или непосредственно нарушающем безопасность и благосостояние государства или граждан и влекущим за собой правомерное наказание для преступника[83]. Таким образом, понятие противоправного деяния дополняется признаком наказуемости. На первый взгляд кажется, что приведенные дефиниции понятия преступления являются более совершенными, чем точка зрения А.П.Куницына. Однако выдающийся представитель естественно-правовой теории сформулировал ряд классификаций обид, которые охватывают признаки правонарушения, не отраженные им в самом понятии.

Прежде всего, он делит обиды по качеству прав, на которые посягает правонарушитель. В данном случае выделяются существенная обида, когда нарушены первоначальные права и случайная, когда нарушению подвергаются производные права[84]. В этой классификации закладывается прообраз понимания степени общественной опасности. Так, например, нарушение права человека совершать деяния и оставлять их по своему усмотрению является особо тяжким деянием. В свою очередь нарушение права собственности, приобретенного, например, по договору дарения, рассматривается как менее тяжкое.

Вторая классификация базировалась на критерии количества лиц, права которых нарушены. Ученый выделял общую обиду (нарушение прав, принадлежащих всем членам общества), частную обиду (нарушение прав, принадлежащих многим лицам или сословию) и особенную обиду (нарушение права, принадлежащего одному лицу)[85]. Следует сравнить эту градацию с видами преступлений, выделяемых наукой уголовного права в первой половине XIX века.

О. Горегляд выделял преступления уголовные, полицейские, общественные и частные. Уголовные преступления подлежали уголовному суду и строгому наказанию или денежному взысканию. Полицейские представляли собой малые проступки или нарушения установленного благочиния, которые подвергались полицейскому суду и легкому исправительному наказанию, или же без суда, одной денежной пени. Общественные нарушали права государя и государства, а так же общественную тишину и спокойствие. Наконец частные посягали на личные или вещные права гражданина[86]. Г. Солнцев выделял только уголовные и

полицейские преступления, вкладывая в них точно такое же содержание[87]. Представляется, что классификация, предложенная А.П. Куницыным, ничем не уступает передовым идеям представителей науки уголовного права и даже превосходит их ввиду отсутствия излишнего дробления деяний на виды. Общей обидой охватываются уголовные, полицейские и общественные правонарушения. Совершенно справедливо выделяется частная обида.

Наконец выдающийся правовед делит обиды в зависимости от качества деяния, которым нарушено право. Выделяется положительная обида, когда ввиду совершения деяния нарушается право другого и отрицательная, когда посредством несовершения деяния происходит нарушение права[88]. Как мы видим, речь идет о прообразе деяний, совершаемых путем действия и бездействия. Этот постулат в дальнейшем будет развиваться юридической наукой. Историк права не ограничивал понимание противоправного деяния лишь внешней стороной его проявления и сформулировал прообраз форм вины правонарушителя.

По его мнению, обида может причиняться как по желанию лица, нарушившего право, так и без его желания по одному только стечению действия с противозаконным последствием[89]. Как мы видим, речь идет о самом общем понимании умысла и неосторожности без градации их на виды. В этом постулате А.П. Куницын превзошел достижения представителей науки уголовного права. О. Горегляд считал, что неумышленные деяния вообще не вменяются в вину[90]. Г. Солнцев так же не сформулировал четкого понимания неумышленной формы вины, сводя ее лишь к случайным

деяниям, освобождающим от наказания[91]. Более того, выдающийся представитель естественно-правовой теории попытался развить эти идеи.

А.П. Куницын совершенно справедливо считал, что в случае причинения обиды по желанию правонарушителя необходимо различать, в полной ли мере лицо осознавало свое поведение. По его мнению, обида может совершаться хотя и по желанию виновного, но на его решимость могут влиять посторонние причины, ослабляющие влияние разума на волю. В данном случае имеются ввиду сильные чувства и импульсы, возбуждаемые впечатлениями внешних вещей или силой воображения[92]. Вероятно, речь здесь идет о прообразе состояния вменяемости правонарушителя. Он не просто приходит к этому понятию, но и различает его виды, которые непосредственно определяют степень вменения вины правонарушителю.

Если психологическое принуждение так сильно действовало на разум, что человек мог прийти в самозабвение, и только это обстоятельство стало причиной противозаконного деяния, то он не подлежит вменению. Вместе с тем, А.П. Куницын уточняет, что сильные чувства и импульсы могут инициироваться как по воле человека, так и против нее. В первом случае деяние вменяется в вину, во втором - нет[93]. Таким образом, историк права исключает вину за правонарушение, совершение которого было обусловлено сильным душевным волнением лица, возникшим против его воли. Разумеется, еще не выделялись отличия состояния аффекта от состояния невменяемости, но прогрессивная составляющая здесь налицо. Далее раскрываются понятие и виды неосторожной формы вины.

Если человек, которое полностью контролирует свое поведение, совершает деяние, нарушающее право без его намерения, то это называется неосмотрительностью. Само же нарушение права в данном случае именуется

виной[94]. Этот тезис выдающийся правовед считал исключением из общего правила, согласно которому человеку свойственно каждое деяние совершать намеренно, т.е. умышленно. Понятие неосмотрительности раскрывается посредством его градации на виды невежества и заблуждения.

В первом случае речь идет о недостатке сведений, а во втором - о ложном сведении[95]. Оба этих виды неосмотрительности могут быть как преодолимыми, так и непреодолимыми. Если виновное лицо проявило необходимое старание для приобретения сведения, от недостатка или несовершенства которого произошло нарушение права, то незнание и заблуждение непреодолимы. Если же старание о приобретении надлежащего права не было проявлено, то незнание и заблуждение преодолимы. Таким образом, в этом случае речь идет о небрежности. Непреодолимое невежество и заблуждение исключают всякое вменение. Преодолимое вменение и заблуждение не исключают вменение, однако оно может быть большим или меньшим в зависимости от степени возможности его преодоления виновником и проявленного им старания[96]. Как мы видим, хотя взгляды А.П.Куницына были не столь разработаны как современные, тем не менее, неосторожная форма вины была им сформулирована более прогрессивно, чем представителями науки уголовного права. Закладывается также прообраз обстоятельств, исключающих преступность деяния.

По мнению, выдающегося представителя естественно-правовой теории, право одного человека совершать те или иные деяния предполагает наличие обязанности окружающих не препятствовать ему в этом. Вред, явившийся следствием законного деяния другого человека, не дает пострадавшему права на ответные действия[97]. Это прогрессивное положение не было сформулировано наукой уголовного права. О. Горегляд, признавая, что

незапрещенное законом деяние не подлежит наказанию, тем не менее, отмечал, что это деяние вместе с тем не должно причинять вред государству или частным лицам. В противном случае лицо не освобождается от соразмерной ответственности[98]. Таким образом, представление о правомерном причинении вреда как обстоятельстве, освобождающем от юридической ответственности, первоначально было заложено в рамках общей теории права. Более того, А.П. Куницын сформулировал достаточно четкий прообраз необходимой обороны.

Признавая за каждым человеком право на жизнь, выдающийся правовед выделял в то же время и право защищать ее от нападений других людей. По его мнению, если человек не может защитить свою жизнь иначе как посредством причинения смерти несправедливо напавшему, то разум предписывает ему это право. В этом случае жизнь невинного находится в противоречии с жизнью виновного, и кто-то из них непременно должен ее лишиться. Закон разума признает справедливым сохранение жизни невинного[99]. Следовательно, единственным пределом необходимой обороны выступает соразмерность, т.е. невозможность защитить свою жизнь иным способом кроме как причинением смерти агрессору. Опосредованно из этого ограничения можно вывести и требование ее своевременности.

Таким образом, А.П. Куницын более четко разграничил все правовое поведение на правомерное и неправомерное, сформулировал признаки деяния, противоправности и вины, классифицировал правонарушения на виды и существенно развил представления об обстоятельствах, исключающих преступность деяния. Современный исследователь А.С.Куницын ценность взглядов своего выдающегося однофамильца усматривает в том, что они сыграли важную роль в подготовке общественного мнения нашего народа к осознанию необходимости в прогрессивных государственных преобразованиях и борьбы за утверждение

священных прав и свобод каждой личности[100]. С этой позицией, безусловно, следует согласиться. Развитие теоретико-правовых воззрений на правонарушение продолжилось во второй половине XIX века, в рамках которой необходимо отметить взгляды русского ученого-юриста, философа права, профессора, специалиста по государственному и международному праву Николая Михайловича Коркунова (1853 - 1904). Прежде всего, необходимо упомянуть его интерпретацию права, которая весьма актуальна в свете изучения феномена правонарушения.

Понятие права выводится из сферы общественных отношений. Философ права считал, что в жизни любого общества органично сосуществуют как индивидуализм, так и общественный интерес. По его мнению, первоначально право служило индивидуальным интересам, т.е. позволяло личности не подчиняться требованиям общественной среды, а обособлять и оберегать свое собственное. Речь идет о сфере свободы, где каждый сам себе хозяин[101]. Однако со временем индивидуализм начинает вытисняться своими врагами, т.е. сторонниками примата общего над частным. Ученый-юрист совершенно справедливо не абсолютизирует ни одно из этих начал в природе права. Полное отрицание всего индивидуального сделало бы общественную жизнь попросту невозможной. В то же время развитие общественной культуры настоятельно требует все большего и большего сплочения индивидов. Основываясь на этом умозаключении, выдающийся правовед выводит природу права как общеобязательного правила поведения. По его мнению, возникновение права предполагает существование нескольких интересов, противостоящих друг другу и друг друга ограничивающих. Право же выступает средством разграничения этих интересов[102]. Следовательно, право в отличие от законов

природы носит субъективный характер, т.е. создается волей и сознанием людей и соответственно выступает явлением психологического порядка, разграничивая сталкивающиеся между собой интересы[103]. С этой точкой зрения следует согласиться, так как общеобязательные правила поведения действительно создаются людьми в процессе их общественно-исторической практики. Интересно отметить, что Н.М. Коркунов считал правоведение и общее учение о праве абстрактными науками, обосновывая свою позицию тем, что их задача состоит в построении моделей житейских отношений и понятий-моделей[104]. Что же касается самой дефиниции права, то она сформулирована достаточно широко.

Философ права полагал, что под правом следует понимать правило, норму человеческой деятельности, которая осуществляется посредством сознательной воли человека, а потому допускает нарушения[105]. Ученый- юрист признавал это определение чересчур широким, так как под него подходят также правила нравственности и целесообразности. Вместе с тем он очень четко определил природу юридических норм и осознал недопустимость их несоблюдения, т.е. подробно проанализировал санкции.

Природу юридических норм выдающийся правовед видел в том, что они представляют собой веления, обращенные к сознательной воле человека. Вместе с тем они могут им не соблюдаться и ввиду этого обстоятельства нуждаются в особых обеспечительных мерах их действительного исполнения[106]. Исследователь полагал, что в случае, если их соблюдение не будет обеспечено, они будут мертвой буквой. Средства понуждения к исполнению юридических норм он называет санкциями. Далее раскрывается правовая природа этого элемента нормы права.

Каждое нарушение юридической нормы обусловливает новое столкновение противоречивых интересов, т.е. с одной стороны возникает заинтересованность потерпевшего от правонарушения получить возмещение причиненного ему вреда. В то же время правонарушитель не становится бесправным ввиду того, что право охраняет и его интересы[107]. Столкновение этих интересов, выражаясь современным языком, выступает правообразующим фактом, так как оно ведет к установлению соответствующей юридической нормы, определяющей ограничение осуществления интересов правонарушителя в интересах потерпевшего. Ученый-юрист не ограничивается этим бесспорно основательным постулатом и пытается проникнуть вглубь вопроса.

Признавая, что правонарушения совершаются ради известных целей, к достижению которых человека побуждают интересы, стесняемые велениями юридических норм, философ права формулирует средство, обеспечивающее их действительное исполнение. Речь идет о том, чтобы сделать действия, их нарушающие, не достигающими своей цели[108]. Это так называемые «leges perfecte». В данном случае он вплотную подходит к осознанию того, что в ряде случаев последствия нарушения многих юридических норм заключаются в признании нарушающих их действий ничтожными. В качестве примера исследователь приводит продажу недвижимости по домашнему акту, которая признается ничтожной, не имеющей никакого значения. В этом случае имение считается не проданным, а купивший - не приобретшим на него права собственности. Как мы видим, санкция в данном случае состоит лишь в том, что сделка признается недействительной. Никаких личных или имущественных лишений для сторон не наступает. Этот вид санкций выдающийся правовед считал совершенными ввиду их близости к законам природы. По его мнению, как не происходит явление, противоречащее законам природы, так и действие, нарушающее

совершенный закон считается не совершившимся109. Далее проводится градация недействительности действия на виды, т.е. раскрывается его правовая природа.

Ученый-юрист выделяет ничтожность (nullitas) и опорочиваемость (rescissilitas) как виды недействительности110. Эту градацию можно признать четким прообразом современных гражданско-правовых конструкций ничтожности и оспоримости. В первом случае речь идет о недействительности, которая наступает лишь в силу правонарушающего характера действия. Так уже упомянутая словесная продажа имения ничтожна даже в случае желания ее признать обоими контрагентами. Этот пример актуальным и на сегодняшний день[109]. Второй же вид понимается правоведом как недействительность, которая может наступить лишь в силу требования заинтересованного лица. Так, например, сделка, заключенная под влиянием угроз (metus) признается недействительной лишь по заявлению заинтересованного лица. Выделяется также абсолютная и относительная ничтожность.

В первом случае постулируется, что деяние правонарушителя считается безусловно несуществующим. Речь идет все о той же словесной продаже недвижимости. Относительная же ничтожность заключается только в некоторых особых последствиях сделки. Например, вексель, выданный женщиной без согласия мужа, исключает наличие в нем вексельной силы, но не лишает его значения заемного обязательства[110]. Рассмотренные случаи посвящены пресечению самого факта совершения недействительных сделок. Вместе с тем для философа права было очевидно, что противоправное деяние не всегда возможно предупредить и бывают ситуации, когда правонарушение уже совершено и соответствующие противоправные последствия наступили.

109

110

Там же.

Там же. С. 173.

111

Выдающийся правовед признавал, что в этом случае одного только признания действия правонарушителя ничтожным недостаточно. Необходимо также восполнить прежнее состояние, измененное правонарушением, т.е. восстановить нарушенное право[111]. Эта процедура совершается органами власти и может состоять как в прекращении неправомерного состояния силой (например, отобрание вещи из неправомерного владения), так и в совершении наложенной обязанности за счет виновного (например, исправление мостовой). Это умозаключение привело его к осознанию того, что на практике не всегда возможно восстановить попранное правонарушителем право.

По мнению ученого-юриста, иногда деяние правонарушителя уже заключает в себе осуществление того интереса, ради которого оно совершалось (например, изнасилование) или фактические его последствия неустранимы, попранное право невосстановимо (например, убийство)[112]. В такой ситуации признание деяния виновного ничтожным недостаточно. Поэтому применяются еще невыгодные последствия для злоумышленника. Это так называемые «leges plus quam perfectae». В этом случае применяется как гражданское взыскание (poena private), так и наказание, налагаемое государственной властью в общественном интересе. Вместе с тем, очевидно, что вредоносность правонарушения отнюдь не ограничивается материальными последствиями.

Философ права отмечал, что одновременное применение этих взысканий не устраняет невознаградимого вреда, состоящего в обиде, которую испытывает потерпевший от правонарушения и подрыве авторитета закона[113]. Очевидно, что в данном случае имеет место быть моральный вред. Разумеется, степень такого невознаградимого вреда изменчива и зависит от

изменчивых бытовых условий. При этом применение наказания, налагаемого государственной власти, не устраняет ни признания ничтожности правонарушающего действия, ни восстановления нарушенного права. Так, в случае совершения подлога виновный подвергается наказанию, а составленный им документ признается ничтожным. В случае же кражи помимо применения к вору наказания украденные вещи возвращаются собственнику.

Вместе с тем возможны ситуации, когда признание действия правонарушителя ничтожным влечет невыгодные последствия для третьих лиц[114]. В качестве примера приводится признание брака недействительным как ситуация, которая сказывается на детях, которые в этом случае оказываются незаконнорожденными. В целях недопущения таких явлений на практике ученый считает, что брак может признаваться недействительным лишь в случае существенных нарушений закона. Менее важные влекут только наказания виновных, а сам брак признается действительным. Точно так же в случае своевременной неоплаты гражданской сделки гербовым сбором виновные подлежат штрафу, но сделка сохраняет силу. Нормы, которые влекут невыгодные последствия для правонарушителя, но сохраняют за правонарушающим действием юридическую силу, именуют «leges minus quam perfectae». Как мы видим, выдающийся правовед фокусирует свое внимание на гражданско-правовых деликтах и лишь вскользь говорит о преступлениях и административных правонарушениях.

Несмотря на детальное раскрытие санкций норм права, философ права отнюдь не абсолютизирует этот элемент. По его мнению, уголовная репрессия, как в материальном, так и в нравственном плане слишком дорого обходится обществу, не устраняя при этом совершенного правонарушения, не восстанавливая попранного права и не возмещая причиненного преступником вреда. К карательным мерам следует прибегать лишь в

случаях, когда другие способы противодействия правонарушению отсутствуют или они не соответствуют тяжести противозаконного посягательства[115]. Действительно, нельзя без необходимости применять угрозу наказанием, рассматривая уголовное правосудие как панацею против всех возможных правонарушений. Применение уголовной репрессии необходимо подразумевает соблюдение должной экономии.

Более того, выдающийся правовед отмечал, что существуют нормы, вовсе не имеющие никаких санкций. Речь идет о «leges imperfectae»[116]. По его мнению, наибольшее распространение эти нормы имеют в публичном праве, так как они определяют права органов власти. Устройством органа публичной власти заранее обеспечивается правомерность выражаемой им воли. Философ права полагал, что обеспечение действительного соблюдения указов, предписывающих сугубо правила поведения представляет собой вопрос внутренней организации управления и исполнения служебного долга[117]. Относительно убежденности ученого-юриста о преобладании норм без санкций в отраслях публичного права необходимо некоторые уточнения.

Дело в том, что нормы таких публичных отраслей права как уголовное, административное и налоговое изобилуют карательными санкциями. Если же взглянуть на отрасль конституционного права, то там, разумеется, санкций гораздо меньше. Однако даже там возможно привлечение к ответственности высших должностных лиц посредством их отстранения от занимаемых должностей. Таким образом, эта позиция не выдержала проверку временем. Не стоит думать, что выдающийся правовед считал свой вывод аксиомой. Напротив, он приходит к пониманию необходимости и нормам публичного права придать санкции, рассматривая право административного иска, признающего недействительными незаконных распоряжений

администрации. По его мнению, в этом случае значительная часть норм публичного права превращается из несовершенных в совершенные[118]. И все же эта прогрессивная линия проводится не до конца. Философ права был убежден, что в отраслях публичного права существуют нормы, которые никогда не будут содержать санкций.

Речь идет о верховной власти, которая, по его мнению, как никому на земле неподчиненная может заключать гарантию исполнения возложенных на нее обязанностей лишь в самой себе, в своем нравственном достоинстве[119]. Однако и эта позиция оказалась невечной. Сегодня законодательство большинства цивилизованных государств современного мира признает возможность привлечения к ответственности высших должностных лиц. Несложно заметить, что сферу публичного права ученый ограничил только государственным и отчасти административным правом. Это обстоятельство вполне объясняется степенью разработанности публичного права во второй половине XIX века.

Подытоживая взгляды этого выдающегося правоведа, нельзя не отметить отсутствие в них понятия, признаков, состава и видов противоправных деяний. Вместе с тем необходимость обеспечения исполнения норм права, пресечения правонарушений, комплексного использования мер гражданско-правового и уголовно-правового принуждения, признания при определенных обстоятельствах сделок недействительными актуальны по сей день. Еще одним ярким представителем второй половины XIX века, которого нельзя не упомянуть, является русский религиозный мыслитель, мистик, поэт, публицист, литературный критик Владимир Сергеевич Соловьев (1853 - 1900). Не будучи юристом, этот выдающийся ученый исследовал генезис уголовного права, доктрины возмездия и устрашения.

Признавая право неотъемлемым элементом культуры, возникающим наряду с другими произведениями общечеловеческой жизни, он, тем не менее, не считал его первоначальным социальным регулятором. По мнению выдающегося мыслителя, жизнь всякого общества определяется известными нормами - политическими, гражданскими, полицейскими, экономическими, установленными по существу раньше уголовного права[120]. Эти нормы находят свое основание вне уголовного закона, который не устанавливает образа правления, административного устройства, права собственности, порядка перехода имуществ или необходимых мер благочиния. С этой точкой зрения следует согласиться. Действительно первоначально люди создают органы управления, политический режим, представления об общественном порядке, а уже затем начинают заботиться об их охране.

В случае посягательств на эти нормы общество реагирует против правонарушения подобно тому, как здоровый организм сопротивляется болезнетворным элементам. Именно эта законная реакция образует уголовное право. Исследователь акцентирует внимание на том, что преступление и преступность не есть какие-то неизменные понятия. Их содержание и объем меняются со временем. Однако есть одна общепризнанная закономерность.

По его мнению, во всяком человеческом обществе независимо от мнимых преступников всегда были, есть и будут действительные преступники[121]. Речь идет о людях, обладающих сильной и решительной злой волей и осуществляющих ее во вред окружающим с опасностью для целого общежития. Однако не всякая реакция, по мнению философа, имеет законное значение и образует уголовное право. Случай совершения самочинной расправы над преступником выступает одним из объектов уголовного права, но никак не его образующим началом. Таким образом, он приходит к выводу,

что правовая уголовная реакция может осуществляться лишь по общему закону и заранее предусмотренным образом.

Из этого постулата выводится наличие закономерности двоякого рода. Во-первых, необходимо точно определить какие деяния являются недопустимыми посягательствами на жизненные нормы общества и, во- вторых, установить меру и способ законной реакции на эти посягательства[122]. Таким образом, предмет уголовного права заключается в определении преступлений и наказаний. Актуальность этого тезиса неоднократно находила свое подтверждение историей.

Нарушая хронологию изложения, стоит вспомнить институт аналогии уголовного закона, суть которого состоял в том, что в случае отсутствия прямого указания в законе на совершенное преступление применялись нормы, устанавливающие уголовную ответственность за сходные деяния[123]. Эту норму не стоит считать законодательным изъяном, так как на практике она обеспечивала широту судебно-административных репрессий в отношении представителей свергнутых классов, тем самым способствуя укреплению и развитию социалистического строя[124]. Таким образом, это явление носило временный, и даже вынужденный характер. Однако данная практика отчетливо проявилась в массовом попрании прав и свобод человека и гражданина, умалении авторитета закона, росту социальной напряженности. Недопустимость возврата к аналогии уголовного закона на сегодняшний день очевидна. Это обстоятельство подтверждает правоту постулата великого русского мыслителя.

Зарождение прообраза правонарушения философ усматривает уже в контексте родового быта. Для этой формы локального сообщества людей характерно то, что жизненные нормы вытекают из наличия кровной связи

между членами группы и охраняются законом кровной мести. Здесь нормы права коренятся в природных инстинктивных отношениях, которые очень близки к явлениям царства животных. Несмотря на отсутствие в ту далекую эпоху специального аппарата управления и принуждения, гражданского общества и прочих социальных структур человек не был изолирован от нахождения в сообществе себе подобных.

По мнению русского религиозного мыслителя, даже дикий человек, как правило, не живет в одиночку и является частью какой-либо социальной группы - рода, клана, шайки. Ввиду этого обстоятельства его встреча с врагом не исчерпывается результатом единоборства. Причинение смерти или другой обиды одному из членов группы ощущается всей совокупностью людей, вызывая в ней общее чувство мстительности[125]. Однако каждый отдельный род может мстить не только за обиженного, но и защищать обидчика. Таким образом, единичные столкновения переходят в войну целых обществ. Следовательно, возникает обычай кровной мести, очаги которого с той или иной периодичностью вспыхивают в разных частях мира, в том числе и в России.

Философ исследовал доктрины отмщения и словесного вразумления. По его мнению, когда один человека обижает другого, то у стоящего на нравственной точке зрения свидетеля этой обиды возникают двоякие чувства и образ действия. Во-первых, появляется потребность защитить обижаемого, а, во-вторых, образумить обидчика[126]. Природа доктрины отмщения состоит в том, что она представляет собой историческую трансформацию первобытного принципа кровной мести. Мыслитель отвергает ее ввиду того, что этот подход имеет мнимые доказательства и в большинстве случаев не находит своего выражения в существующих уголовных законах. Лучшее опровержение этой доктрины он усматривал в том, что наибольшее свое применение она находит в законодательствах полудиких народов или же в

законах варварских времен, которые предусматривали в качестве наказания за нанесение увечья причинение такого же точно увечья, лишение языка за дерзкие речи и т.п. Доктрина словесного вразумления также не идеальна.

В этом случае получается, что государство не имеет права даже на время изолировать от общества злостного убийцу, который, несомненно, будет продолжать свои злодеяния. Аналогично нельзя поместить преступника в нормальную социальную среду даже для его собственного блага[127]. Действительно, обе эти позиции представляются излишне категоричными. Разумеется, виновный не может рассматриваться как бесправное существо, которое потерпевший может безнаказанно лишить жизни. В то же время полностью освобождать преступника от карательного воздействия недопустимо ввиду того, что такая практика исключает всякую профилактику правонарушений.

Следующий этап в развитии феномена правонарушения выдающийся религиозный мыслитель связывает с процессом образования государства, что способствовало возникновению различия между публичным и частным правом, особенно отчетливо проявившиеся в области уголовного права[128]. В рамках локального сообщества индивид представлял собой реальную величину, так как все или, по крайней мере, большая часть его членов должны были лично знать друг друга. Однако когда с образованием государства общественная группа охватывает уже сотни тысяч и даже миллионы людей, такое личное общение становится попросту невозможным.

Государство забирает у рода право кровной мести. Однако новая общая власть, по мнению мыслителя, не может сразу защищать интересы потерпевшего как свои собственные и устанавливает денежные взыскания (compositio), налагаемые на убийцу или его домашних. Философ полагал, что на раннем этапе существования государственности все посягательства на телесную и имущественную неприкосновенность частных лиц

рассматриваются собственно не как преступления, а как личные ссоры, за правильным исходом которых надзирает публичная власть[129]. Существует позиция, согласно которой древнейшие памятники отечественного права устанавливали ответственность за посягательства против жизни, здоровья и имущества, но не содержали составов государственных или религиозных преступлений[130]. Однако вряд ли корректно будет говорить, что в древнерусском обществе отсутствовало всякое представления о посягательствах против государственной власти. В данном случае более реалистичной представляется позиция С.В. Юшкова, который полагал, что, несмотря на отсутствие в те времена представлений о политических преступлениях, всякие посягательства против княжеской власти ассоциировались с государственными преступлениями[131]. Поэтому в полной мере занять позицию религиозного мыслителя нельзя. Очевидно, что само существование государства необходимо предполагает, по меньшей мере, наличие прообраза составов политических деяний.

Несовершенство системы композиций очевидно. Наложение на виновного денежного штрафа за всякую нанесенную частному лицу обиду не могло удовлетворить потерпевшую сторону (например, семью убитого) и не удерживало обидчика, особенно если он богат, от последующих злодеяний[132]. При таких условиях кровная месть, отмененная государством, фактически возобновляется и грозит отнять у него саму причину существования. Если каждый будет вынужден самостоятельно мстить за свои обиды, то непонятно, за что он будет нести повинности, налагаемые государственным бытом.

В этих условиях государство вынуждено привнести в акт возмездия публичный элемент и возложить его на себя. Всякий подданный рассматривается как член самого государства, принявшего на себя задачу охранять его безопасность[133]. Теперь все посягательства на личность понимаются не как обиды, а как нарушение государственного закона, за совершение которого виновный подвергается кровной мести уже со стороны государства. Исследователь проецирует свою позицию на современное ему государство. По его мнению, принципиальных изменений в понимании преступления и наказания не произошло. Преступление рассматривалось как обида или враждебное действие, требующее отплаты, а преступник был враг, подлежащий наказанию. Сначала объектом обиды и мстителем выступал род, а после переходного периода денежных композиций его заменило государство[134]. Отличие состояло лишь в том, что при родовом строе обидчика просто убивали на месте, а государство трансформировало принятый на себя акт отмщения в целый уголовный процесс, перед которым виновный так же беззащитен.

Вместе с тем ученый отмечал качественное изменение. Если ранее правовая природа преступления определялась исключительно его внешним проявлением, т.е. объективной стороной, то теперь в расчет принимается личная субъективная сторона, прежде находившаяся в тени[135]. Рассмотрев воззрения В.С. Соловьева на генезис уголовного права, доктрины отмщения и словесного вразумления, необходимо сделать вывод о степени их теоретической разработанности и практической значимости.

Прежде всего, следует отметить, что мыслитель не предложил дефиниции противоправного деяния, не раскрыл его признаки, состав и виды. Однако нужно понимать, что он не был юристом и обосновывал наличие своих рассуждений в этой области тем, что философия права представляет собой одну из философских дисциплин, примыкающей к этике

или нравственной философии. Тем не менее, исследователь, не будучи юристом, четко проследил эволюция в понимании преступления от родового строя до наших дней. Внимания заслуживает его попытка сравнить обычай кровной мести с современным ему уголовным процессом. Наконец мыслитель справедливо акцентирует внимание на том, что противоправное деяние нельзя рассматривать лишь в контексте объективной стороны, так как не менее важна злая воля преступника. Все это свидетельством о его значительном вкладе в развитее уголовного права в целом и теории правонарушения в частности.

Выводы:

- в трудах представителей классической дореволюционной юриспруденции в России дальнейшее осмысление получают градации законов на естественные и позитивные, а также правового поведения на правомерное и противоправное;

- развитие получают представления о признаках противоправности и вины, обстоятельствах, исключающих преступность деяния, а также закладывается ряд классификаций правонарушений на виды;

- исследуются санкции юридических норм и их виды, а также анализируются генезис уголовного права, доктрины возмездия и устрашения.

<< | >>
Источник: Егоров Александр Александрович. Категория «правонарушение» в отечественной теоретико-правовой мысли. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2018. 2018

Еще по теме Теория правонарушения в трудах представителей отечественной юриспруденции XIX века (А.П. Куницын, Н.М. Коркунов, В.С. Соловьев):

  1. ГЛАВА 1. ЗАРОЖДЕНИЕ И РАЗВИТИЕ КАТЕГОРИИ ПРАВОНАРУШЕНИЯ В ТРУДАХ РОССИЙСКИХ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ (ВТОРАЯ ПОЛОВИНА XVIII - НАЧАЛО XX ВВ.)
  2. ГЛАВА 2. ЭВОЛЮЦИЯ КАТЕГОРИИ ПРАВОНАРУШЕНИЯ (КОНЕЦ XIX - ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА ХХ ВВ.)
  3. Егоров Александр Александрович. Категория «правонарушение» в отечественной теоретико-правовой мысли. Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2018, 2018
  4. Правовой статус адвоката в качестве представителя доверителя в налоговых правоотношениях
  5. З.Теоретическое понимание групповых исков в отечественной науке гражданского процессуального права
  6. Глава IV. 'Эволюция роли коммерческих юридических лиц при изменениях в экономической политике большевиков (1917 г. - конец 20-х rr. XX века)
  7. § 2. Развитие организационно-правовых форм субъектоп торгового (предпринимательского) права в XVHI в. - середине XIX к.
  8. § 2. Юридические лица в торговой (предпринимательской) деятельности во второй половине XIX в. - начале XX в.
  9. Глава III. Юридические лица в сфере предпринимательства во второй половике XIX в. - начале XX в.
  10. Воззрения на правонарушение С.Е. Десницкого и А.Н. Радищева
  11. 29. ЮРИДИЧЕСКИЙ СОСТАВ ПРАВОНАРУШЕНИЯ, ЕГО ЭЛЕМЕНТЫ
  12. ТЕМА 4. ПРОИЗВОДСТВО ПО ДЕЛАМ ОБ АДМИНИСТРАТИВ­НЫХ ПРАВОНАРУШЕНИЯХ
  13. Понятие административного правонарушения и его состава.
  14. 4. Административные правонарушения на транспорте
  15. §6. Производство по делам об административных правонарушениях